Горячая
линия
для пострадавших
от домашнего насилия
8-801-100-8-801
Ежедневно 8.00 - 20.00
Звонок бесплатный

Жертва домашнего насилия - ложная добродетель

Иеромонах Агапий (Голуб)

О трагедии в Нижнем Новгороде пишется почти, наверное, во всех СМИ.

Только осмысления случившегося я пока не вижу. Ужас? Да. Но как это оказалось возможным, мне говорит следующая выдержка из хроники: «Отношения в семье были напряженными, судя по рассказам соседей и тещи Белова. Из квартиры доносились крики, дети приходили в школу с синяками, а теща слушала жалобы дочери на побои. Социальные органы также были недовольны происходящим в семье. В 2011 году они предприняли попытку лишить Белова родительских прав, но тогда не набралось доказательств против него, а его супруга умоляла не разлучать детей с отцом».

А еще я вспоминаю многочисленные случаи, когда, сталкиваясь с психическими заболеваниями, к которым однозначно относятся наркомания и алкоголизм, родные — родители, жены — вели себя по принципу: cор из избы не выносят; это мой крест; не хочется детей отца лишать; жалко разводиться (выгонять из дому) — пропадет ведь; а кому я буду еще нужна; а может, со временем образумится. Список можно продолжать.

Но за всеми этими фразами вновь и вновь я встречаю трагедию — психологию жертвы, которая особенно распространена в православной среде. Ведь жертвенность — одна из важных христианских добродетелей. Не замечается подмена. В результате — заболевание прогрессирует, и наступает трагедия вроде обсуждаемой ныне. Или вроде убийства Юлии Соломатиной. Таких трагедий много — тысячи. Но их могло бы быть гораздо меньше, если бы насилию вовремя поставили границы.

На проводимых мною консультациях членов семьи, на исповедях тема физического и психологического насилия[i] звучит постоянно. Причем не только по отношению к моим консультируемым или исповедуемым. «Часто срываюсь на ребенке; злюсь на мужа; виню себя (фактически же — аутоагрессия, приводящая к разрушению психики и физического здоровья. — Авт.); обвиняю часто…» Муж пьет — супруга срывается на детях, которых вина часто только в том, что попались на глаза маме, потерявшей эмоциональный контроль над собой. Пьет отец супруги или брат — она срывается на своем муже, винит маму — и опять-таки обрушивается на детей. Часто — алкоголизм или насилие были в детстве[ii], а теперь, сама уже став мамой, эта женщина дублирует ту модель поведения, которую усвоила от родительской семьи. Потом она идет на исповедь, от всей души кается в своем поведении, чтобы снова и снова его повторять. Не потому, что она плохая, а потому, что у нее сформировалась такая психология — жертвы, и ей, вообще-то, следует порекомендовать долгосрочную духовно-психологическую реабилитацию.

И здесь начинается самое трудное — мотивирование этих «жертв» на выздоровление. По моим наблюдениям, труднее всего помочь воцерковленным женщинам. Во-первых, они твердо уповают только на «молитвы, святыни, иконы, акафисты». Во-вторых, они убеждены, что, выполняя роль «спасательницы-жертвы-мученицы», тем самым исполняют христианские заповеди. И потому они не обращаются к психологам; они не позвонят на телефон «горячей линии» по проблеме насилия, не обратятся за помощью в милицию или другие социальные службы. И, тем более, не подадут на развод. И различные конференции, семинары по противодействию и профилактике насилия, работа специалистов часто попросту не доходят до адресата. Особенно православного адресата. А плоды такой жертвенности:

 

— психосоматические заболевания (стенокардия, мигрень, гипертензия; неврозы и бессонница — само собой разумеющееся);

— повышенная раздражительность;

— небрежение о нуждах других членов семьи; редкое выражение любви к ним;

— агрессия к другим членам семьи, особенно к остальным детям, проявляющаяся во многих мелочах, отчего они ощущают постоянный прессинг со стороны матери;

— частые обвинения других членов семьи в том, что они ничего не делают, чтобы помочь (фактически, «обезболить») зависимому;

— развитие чувства исключительности («если не я, то кто?»);

— тотальное чувство недоверия;

— внутреннее одиночество и пустота; чувство, что «меня никто не понимает и не слышит, не ценит моей жертвенности ради них всех»;

— развитие чрезмерной опеки над детьми, подавляющей становление их как личностей и приводящей, вкупе с вышеперечисленным, к тому, что они сами вырастают малоспособными к построению здоровой семьи;

— частые депрессии, отчаяние.

Список можно продолжать.

 

Потому и важно было для меня понять, в чем ложность их «жертвенности», чем она отличается от христианской одноименной добродетели. После анализа многочисленных встреч и наблюдений у меня родились следующие мысли, которыми и делюсь с читателями.

Фактически, когда семья заболевает зависимостью или другими дисфункциями, происходит стирание границ, когда жертва вовлекается, часто — почти без остатка — в болезнь близкого. И как он зависим от своей страсти (алкоголизм, супружеские измены) или откровенно психического заболевания, так и она живет его болезнью, пытаясь ограждать его и семью от последствий зависимости (роль «МЧС»), контролировать его поведение («КПП»). И потом сама же страдает от обратной, со стороны зависимого, реакции («мученица»). Она не понимает, что сама провоцирует насилие по отношению к себе — как упреками, нотациями, так и потаканием насилию. Не понимает, что когда человек потерял контроль над собой, то наши беззащитность и беспомощность только усиливают его склонность к насилию. И только твердо выставленные границы могут «протрезвить» его.

Другой вред несопротивления насилию — у «жертв» увеличивается толерантность, т. е. порог переносимости эмоциональной боли — подобно тому, как на первой стадии алкоголизма у человека повышается переносимость алкоголя. Вначале, скажем, жена терпит словесные оскорбления: «но он же не бьется; я сама виновата, что спровоцировала его». Поскольку отпора не получено, а разрушение личности у зависимого продолжается, он начинает применять нецензурную брань в адрес супруги и детей. Она уже готова и это перенести. Далее — начнет взмахивать на нее рукой, хватать нож или другие предметы, чтобы ударить, и только в последний момент останавливается. Теперь она и к этому готова. Наконец, появляется новый этап — он ее ударил. Если бы это случилось еще в добрачных отношениях или вскоре после свадьбы, она бы сразу с ним рассталась. Но — эмоциональная переносимость возросла, она принимает с покорностью и такое отношение. На это принятие могут провоцировать и ее близкие, например мама («такова наша доля», «а другого ты не найдешь», «это всегда так было»). Или неопытный священник («ты молись о нем, покрывай обиды терпением и любовью»). Тогда алкоголезависимый или страдающий маниакально-депрессивным психозом муж переходит к серьезным побоям, нередко причиняя травмы, требующие лечения. Если бы им обоим кто-то сказал на заре их отношений, что такое возможно в их семье, они бы это «пророчество» и не восприняли всерьез: «Чтобы у нас — да такое было?! Мы же так любим друг друга! Это невозможно!..» Но теперь физическое насилие стало реальностью. На последней стадии роста толерантности к боли — он может ее и детей выгонять на улицу, загонять под кровать, истязать — супруга эмоционально уже «заморожена», у нее полностью подавлена воля, и она попросту не способна что-то менять. А если и обращается к священнику, то предложение развестись или подать заявление в милицию отвергается: «а вдруг еще хуже будет», «он же тогда может нас убить, он и так уже два раза дом бензином обливал, угрожая поджечь». Она не воспринимает, что страшное уже случилось. Что они разрушили себя как личности. Что убийство или суицид так и так могут произойти, ведь алкоголизм — болезнь безумия…

Это явление — потеря «жертвами» границ, склонность к манипуляциям, повышение толерантности к боли и прочее — получило название созависимости. В «драмтеатре», в который превратилась семья, жизнь созависимых терпит негативные изменения: искажается психика, восприятие реалий. И именно здесь начинается отличие добродетели от болезни.

Известно, что получаемая нами извне информация принимается в свете уже имеющегося у нас опыта. И когда слова Нового Завета или приходского батюшки о жертвенности попадают в сознание вот этой матери или жены зависимого, то преломляются через призму мышления, охваченного болезнью мужа (сына). Иными словами, воспринимаются разумом, у которого неадекватное восприятие реалий, разумом, лишенным христианской добродетели трезвенности. И это приводит к тонкой, порой неуловимой подмене понятий. Кажется, речь идет о христианской жертве, и внешне — налицо ее проявления (трата времени, здоровья, финансов, сил ради того, чтобы помочь больному). Но внутреннее устроение созависимой таково, что вся эта жертвенность только питает ее собственное «я», повышая, на языке психологии, ее самооценку. Или помогает избегать ответственности за собственные безопасность и счастье. Перечислю отслеженные мною грани, на которых происходит подмена:

 

— жертва христианская — осознанная. Жертва в созависимости — это спонтанная, доходящая до автоматизма реакция, не контролируемая сознанием. Человек живет выработанными рефлексами, совсем по Павлову («он сделал — она среагировала»)[iii];

— жертва христианская — свободная, истекающая из свободной воли. Быть жертвой в созависимости — это состояние навязчивое. Даже когда «жертва» пришла-таки к осознанию ложности своей роли, ее действия остаются компульсивными. Она сама уже устала (при невозвращении сына-наркомана домой к вечеру) ждать его до трех ночи, а ноги все равно несут раз за разом к окну или на улицу — высматривать его, то есть человек попросту теряет над своими реакциями контроль, пока не начнет активно работать над своим выздоровлением;

— жертва христианская проистекает из любви. Жертва в болезни, как правило, сопряжена с чувствами саможаления, злости, агрессии, обиды, осуждения; часто в ней сквозит желание показать свое «достоинство» на фоне «спасаемого» («пусть и страдаю с ним, все равно не брошу — он без меня пропадет!», «да я бы оставила его, но он же тогда с собой может что-нибудь сделать!»). Здоровой любви здесь нет. Зато проявляется больное «я», поза «мученичества». Или — страх быть никому не нужной;

 

Христос принес Себя в жертву за весь мир, однако за каждым оставляет свободу принять или не принять ее. И христианская жертва ближнему не насилует воли человека, ради которого она приносится. Жертва в созависимости этого выбора не желает признавать: «Да я всю жизнь ему отдаю, а он, негодяй… Я хочу быть с ним!» Если вопрос касается наркозависимости, жертва добивается его отрезвления любыми доступными способами, не спрашивая, хочет или готов ли он жить трезво; жертва убеждена, что лучше знает, что данному человеку нужно. По К. Льюису: «Она из женщин, живущих для других. Это видно по тому, как другие загнаны». Непринятая «любовь» «жертвы» нередко оборачивается ненавистью и мщением по отношению к объекту. Принцип — догнать и причинить добро, навязать счастье, примирить лбами друг о друга;

— христианская жертва, даже если не достигла своей цели, не разрушает жизнь и личность того, кто ее совершает. Такая жертва способна «отпустить» и принять выбор человека, не умаляясь сама. Так Бог принял отпадение от Себя Адама и Евы, равно как принимает выбор тех, кто отвергает Голгофскую Жертву, но при этом остается Полнотой Любви и Жизни, ничего не теряя в Своей Благости. Созависимая жертва приводит к разрушению собственной психики, потери себя как личности, забвению себя как образа Божия. В любовной зависимости жертва порой предпринимает попытки суицида;

— христианская жертва в конечном итоге приносится Богу. Ибо и человек, ради которого она совершается, воспринимается как образ Божий. В созависимой жертве конечный объект — наркотическая болезнь. Или — в случае любовной зависимости — что-то в человеке, которым хочется обладать. Но не сам человек во всей его целостности и с его личностной свободой. Фактически, болезнь — или созданный мечтательностью образ человека — претворяется в идола. И этому идолу приносятся в жертву время, финансы, здоровье, отношения с другими членами семьи (оказавшимися вовлеченными поневоле в дуэт «зависимый — жертва»), работоспособность, а в конечном итоге — и отношения с Богом Истинным. Ибо в центре внимания жертвы стала именно болезнь, а не Бог. Более того: проявляется (неосознанное, конечно) желание, чтобы и Бог включился в созависимые роли — спасая, контролируя, уберегая от вредных (с точки зрения жертвы) действий объекта, «программируя» его на трезвость или ответную «любовь». Можно сказать, что происходит нарушение второй заповеди Синайского Закона — «Не сотвори себе кумира».

 

Однако женщина, несущая эту «жертву», полностью увлечена семейной ситуацией и не замечает, что на самом деле она несет своей «жертвенностью». А если и подозревает, что ее действия не только не имеют положительного эффекта, но привносят еще и новые дисфункции в семью, то не может понять, почему так происходит. Ведь в собственных глазах она делает все правильно. Так ведь и священник учил, да и в обществе принято, и вообще, какая иначе она хорошая мать или жена[iv]… И пока она находится в этой дисфункциональной системе, оказывающей влияние на все сферы ее жизни, «жертвенность» будет продолжать разрушать семью.

Чтобы остановить эту карусель, необходима помощь извне. И это не является задачей священника. Проблема вырастает на психологическом уровне и затем уже отражается на духовном. Священник может помочь увидеть происходящую подмену и показать направление для работы над собой. А для этого существуют кризисные психологи, группы взаимопомощи типа Ал-Анон, психотерапевтические группы. Работа этих групп устроена так, что участники получают возможность, наконец-то, увидеть происходящее со стороны и — с помощью опыта и поддержки других членов группы и психотерапевта — дистанцироваться от болезни зависимого, отстраниться. А благодаря достигнутому отстранению начинается обучение другим, более здоровым формам реагирования. И те проявления ее болезни, что описаны выше, постепенно заменяются более здоровым отношением к себе и другим членам семьи. Вместо опрокинутого идола рождается (не сразу, конечно) — на этот раз подлинное — доверие Богу, и открывается возможность для подлинного духовного роста.

Более подробно с данной темой можно ознакомиться в публикации Жертвенность, ведущая к насилию

ИСТОЧНИК: http://www.obitel-minsk.by/

 

[i] Последнее — чаще, и оно не менее отвратительно, чем физическое, и более опасно — оно невидимо, но приносит не меньшее, а то и большее разрушение личности человека и при этом часто даже не идентифицируется как насилие — настолько к нему привыкли. Нередко завуалированные формы психологического насилия настолько въедаются в жизнь семей и коллективов, что становятся нормой общения. Впрочем, это отдельная тема для публикации.

 

[ii] Супружеские измены, конфликты, эмоциональная закрытость родителей, тотальная гиперопека — все это не в меньшей мере воспитывает психологию «жертвы».

 

[iii] Образный пример. Сын в третий раз попадает в вытрезвитель. Маме оттуда звонят — и она тут же бросает все дела, мчится на другой конец города, забирает его, оплачивает штраф, невзирая на то, что:

 

1) этим она ему, скорее, повредит, сняв «симптомы» болезни, оставляя саму болезнь прогрессировать;

2) сами деньги, вообще-то, предназначались на покупку туфель для дочери-школьницы.

А дома его «откачивает», «откармливает» и винит в происходящем всех и вся. Все это — «на автомате», сознание даже не способно увидеть происходящее «со стороны» и дать оценку этим действиям.

[iv] Я это называю «я люблю свою любовь».

Яндекс.Метрика